Но Бриссенден продолжал оставаться для него загадкой. Несмотря на анемичность и лицо аскета, он был откровенным чувственником; он не боялся смерти, желчно и цинично относился ко всяким проявлениям жизни и, умирая, любил жизнь в каждой ее мелочи. Он был одержим безумной жаждой жить, ощущать трепет жизни, «ворошиться в космической пыли, из которой я создан», как он однажды выразился про себя.
But Brissenden was always an enigma. With the face of an ascetic, he was, in all the failing blood of him, a frank voluptuary. He was unafraid to die, bitter and cynical of all the ways of living; and yet, dying, he loved life, to the last atom of it. He was possessed by a madness to live, to thrill, "to squirm my little space in the cosmic dust whence I came," as he phrased it once himself.
